Во рту внезапно пересохло. Кэйдж насупился. Последнее дело — стоять и таращиться на женские прелести. Он перевел взгляд на ее лицо, заметив теперь кроткие карие глаза. Под ними залегли темные круги — свидетельство многих бессонных ночей.

— Я наконец взвилась, — продолжала она. — Я напомнила им, что Лили наполовину белая. Сказала, что удерживать меня на расстоянии от племянницы лишь потому, что я белая, неверно.

Его брови взлетели вверх. По обычаю, решать, что верно, а что нет, было прерогативой Совета, а не того, кто стоял перед ним.

— Я сказала, что люблю малышку и буду обращаться с ней как со своей собственной дочерью. Кэйдж, она действительно моя! Я была так сердита! Заявила, что они совершат грех, если не отдадут мне девочку. Грех, за который им придется ответить.

Он представил старейшин, получающих хорошую выволочку от этой женщины, и губы непроизвольно начали растягиваться в улыбку.

— И как они отреагировали?

Ее глаза сверкнули.

— Объявили конец собрания. Почти неделю я им названивала. Мне казалось, что схожу с ума. Наконец они согласились на еще одну встречу. Там мне заявили, что не могут отдать Лили, потому что я одна и не смогу обеспечить девочке необходимой стабильности.

Она раздраженно помотала головой, волосы захлестали по роскошным выпуклостям.

Кэйдж уставился в землю, изучая носки своих пыльных рабочих ботинок.

— Это нечестно, Кэйдж. Неправильно! Я не позволю так со мной поступить. И с Лили тоже!

Он не мог не восхищаться ее силой и убежденностью. У нее железная воля. Это неплохо. В состязании с Советом пригодится.

Ее подбородок выдвинулся вперед.

— Я не хочу унижаться до мольбы. Но если она поможет мне убедить тебя помочь, то я стану умолять. Пожалуйста, Кэйдж!

Какого черта она от него ждет?